Италия. Часть 2.3 Венеция. Город неисцелимых романтиков

<<  Часть 2.2 Венеция. Сама себе музей

"А он - такой. Любимый город, просто чумовой!"

И. Бродский. Неизданное

Я брожу по городу, словно "чумачечий"

Можно вспомнить много личностей и всамделишных и выдуманных, которые тянулись в свое время в Венецию и связывали с красавицей Серениссимой свои планы на будущее. Среди них были и прагматичные искатели приключений, как Труффальдино или Бартоломео Коллеони. А были среди них и откровенные романтики, которые пытались найти здесь не вульгарный источник дохода, а душевное успокоение.
Известный венецианец Марко Поло, именем которого не напрасно назван сегодня главный аэропорт города, искал свой успех в далеких странах, описал географию, быт и уклад жизни малоизвестных тогда европейцу мест. Но его душа всегда оставалась с родным городом. Другой же известный человек, ленинградец Иосиф Бродский, тоже готов был весь мир объехать в поисках свободы самовыражения а нашел что-то в итоге в Венеции. Нашел он источник вдохновения. Хотя в постсоветский период своего творчества формально он постоянно проживал в США, но его душа была именно здесь, среди узких каналов, в ущельях высоких утесов домов, нависших над "жидкими зеркалами", как он сам назвал воды, окружавшие эти романтические острова.
Именно венецианское эссе Бродского стало достаточно популярным и узнаваемым брендом. В оригинальном английском варианте оно было названо "Watermarks", что означает "отметки уровня воды". Но если судить по итальянскому, а затем и по русскому переводному названию этого эссе, то становится понятным, что не уровень каналов, не время от времени случающаяся в Венеции "аква альта" ("высокая вода", периоды наводнения) вдохновляли писателя. "Fondamenta Degli Incurabili" - "Набережная неисцелимых". Вот что было скрытым подтекстом переживаний Бродского.
Только попав в Венецию я по своему понял о чем хотел сказать Иосиф Александрович. Название одной из набережных канала Джудекка, куда по старым преданиям сносили всех неизлечимых из близлежащего госпиталя, лишь отражало опасения Бродского, что попав в Венецию можно стать неисцелимым. Нет, речь не о болезни тела, речь о каком-то душевном заболевании, когда не находишь покоя. Это трудно объяснить. Наверное так давит на романтика вот эта необычная атмосфера места с многовековой историей. Причем, я тут снова об атмосфере не как о смеси кислорода, азота и других газов. Тут скорее о смеси культуры, архитектуры и своего особого уклада. Привычные в других городах вещи здесь либо отсутствуют, либо приобретают причудливые формы. И все это повод чувствовать себя как в легкой лихорадке: вроде не совсем комфортно, но и какое-то приятное головокружение, а уж больничный лист..!
Хотя, наверное во время той эпидемии чумы, которая накрыла Европу в XIV веке и которую прозвали "черной смертью" приятного было мало. Тогда, по некоторым оценкам померло около трети населения континента, а его прирост приостановился почти на 2 века. Не обошло бедствие стороной и адриатическую жемчужину. Вообще, крупные портовые города первыми приняли на себя удар эпидемии, потому что основными разносчиками болезни оказались крысиные блохи, а популяция крыс на кораблях порой превышала по численности экипаж и пассажиров судна вместе взятых.

Доктор Шнабель фон Ром ("Доктор Клюв Рима"),
гравюра Поля Фюрста, 1656
Общественное достояние 
https://commons.wikimedia.org

Венецианцы предпринимали отчаянные попытки победить распространение болезни. В том числе были изобретены и такие новаторские способы как карантин. Само слово именно венецианского происхождения. Quaranta - сорок. Именно сорок дней у далекого острова Сан Ладзаро (опять же, именно лепрозорий на этом же острове впоследствии дал миру такой термин, как "лазарет") отстаивались все прибывающие с востока суда, подняв шахматный флаг "лима", пока не становилось ясно, что никого из зараженных больше на них не осталось.
Чума оставила глубокий шрам в истории и Европы и Венеции в частности. Прибегая к разным способам, порой очень причудливым, ее удалось победить. Потому что, что ни говори, а дятел - санитар леса. Главное было клювом не щелкать. Но и в современной Венеции так и не удалось победить недуг другого рода, которым я и заразился. Хотя на мне и не было черных бубонов, приносящих нестерпимую боль, но я мог определенно заключить: романтик, попавший в этот город находится в опасности!
Именно поэтому я пошел по следам Бродского, чтобы попытаться как и он найти все же способ исцеления. Может мне повезет?
Совершенно логичным мне казалось искать подсказки именно там - на набережной неисцелимых. Мне казалось, что венецианские власти, как и тогда, почти 7 столетий назад, должны быть заинтересованы в искоренении болезни. Однако я прошел сквозь почти весь район Дорсодуро и мне не попалось ни одного намека на осознание серьезности проблемы. Все вокруг создавало впечатление безмятежности и беззаботности. Масса туристов сидели в тратториях и остериях и потягивали шприц и просекко. Гондольеры в своих неизменных шляпках все так же беспечно ожидали клиентов. Названия некоторых улиц и каналов по пути вызывали определенные подозрения, но не больше.

Хотя. это как-то угрожающе звучит: "Туристы, умрите все!"

Солнце клонилось к закату и чем дальше я старался продвинуться в поисках, тем больше убеждался, что проблема всячески умалчивается. Потому что сколь не крутите вы глобус Венеции не найдете вы на нем такого топонима, как Fondamenta Degli Incurabili. Вот, прямо так: "была чума, этого факта мы не отрицаем, но она самоликвидировалась, так что попрошу эту глупую панику прекратить!" Послушаешь таких прагматиков, так как будто Бродский и выдумал все насчет неисцелимых. Но вот же она, вроде, набережная, именно та! Но почему она называется Fondamenta Zattere? И почему снова все такие на вид счастливые и беззаботные? Стоят, провожают багровый диск Солнца, спешащего спрятаться за индустриальным берегом Маргеры, чтобы порадовать светом и теплом жителей западного полушария. Никаких душевных терзаний и поиска исцеления. Может меня обманули мои чувства, так же как и известного прозаика? Невкусное вино по пути, полная идиллия и спокойствие на набережной... Что-то изначально пошло не так.

Но шила в мешке не утаишь! И я, хоть и не сразу, нахожу все таки полулегальную табличку с этим заветным словом - "gli incurabili". А значит все правильно. Значит я на нужном пути, разведку веду в верном направлении! Все таки именно у Бродского есть этот нужный рецепт исцеления, следует только хорошо поискать.
Однако, если бы я был более внимателен в самолете к словам писателя, а не к проплывающим внизу черноморским пучинам или сербским вершинам, то я бы сразу заметил, что и он в итоге так и не нашел средства исцеления своей души. Не было бы мне нужды говорить: "Ах, Иосиф Александрович, милый! Ну что же вы нам ничего не сказали!?" Терзания, метания, поиски - на самом деле все хорошо описано в соответствующем эссе, как и все выводы, к которым великий прозаик приходит. Например. Вот, бродит Бродский по городу, словно "чумачечий", постоянно думая о "чумачих" символах этой адриатической жемчужины. И приходит к выводу, что лев-то - ненастоящий! Ну неуместен он, как символ главного венецианского покровителя, евангелиста раннего христианства. Напирает на то, что со львами ранние христиане встречались разве что на римских аренах и скорее, будем прямо говорить, служили им пищей. Так какой же "PAX TIBI" (лат. "мир тебе")!? В таком случае только льву - мир и урчание в желудке в придачу. Как такой лев может быть защитником покровителя? Тут я весьма соглашусь с Иосифом Александровичем: выдуманный лев с псевдомарком никак не могут стать исцелителями, какие бы высокопарные слова не выбивали бы в книге во львиной лапе!

Причем, почему об этом так вольно рассуждает Бродский понять можно. Он был христианином ровно настолько же насколько им не был, хотя его прах и покоиться на протестантской части местного острова-кладбища Сан Микеле. Я же согласен с этим потому, что именно как раз считаю себя убежденным христианином и языческое поклонение символам и людям рассматриваю возмутительным. Но, даже если отойти от теологческой дискуссии - мы же сейчас не об этом, мы о романтиках - то и тут у лёвы не складывается. Ну не может лев быть защитником и исцелителем романтиков! Посудите сами: крылья вроде и есть, но чтобы летал никто не видел и нет тому доказательств; вечно грозная или обиженная морда лица... Что остается в активе, только слова о мире, на которые он, кстати, угрожающе указует когтем в раскрытой книге? Ой ли, не ловушка ли это? Да какой уж там "Pax tibi", будь ты святой, будь ты неисцелимый романтик из числа случайно сюда забредших! Нет, во льве венецианского святого явно не найти исцеления. 

Тем более, что после опустошительной эпидемии "черной смерти" чума так и не отступила бесповоротно. Сказав тогда губернаторское "I'll be back" вновь и вновь, вплоть до XVIII века, пускай и не с такой силой, но продолжала выкашивать города и деревни Европы. Явно венецианцы тут прощелкали клювом! Может быть именно поэтому, поняв что их покровитель, будь он трижды укротителем львов, в какой-то момент перестал справляться со своими задачами, в самый разгар возвратившейся чумы, начинают вспоминать о других "спасителях".
Один из них - Рох, святой французского происхождения. Когда чума вновь навестила Венецию в середине XV века, горожане вспомнили, что Рох, не много не мало, является покровителем всех зачумленных. Они действовали уже испытанным 6 веков назад методом: решив в очередной раз, что им нужнее всех, венецианцы просто выкрали мощи святого, как они сделали однажды с мощами святого Марка. И точно так же, для хранения такого чудо-артефакта была построена церковь, а затем рядышком возвели и скуолу, т.е. помещение для благотворительного сообщества. Спустя пару столетий фасад церкви перестроили в барочном стиле. Но факт в том, что чума после этих манипуляций вроде как и отступила. Что и изобразил великий Тинторетто на одной из фресок в церкви - "Святой Рох исцеляет больных чумой".

Скуола Сан Рокко

Однако уверенность в целительных способностях нового святого длилась недолго. Не успело и ста лет минуть, как Серенисссиму вновь накрыла очередная эпидемия. И так как и Рох не справился со своими прямыми должностными обязанностями, то венецианцы решили все же не прощелкать в очередной раз клювом, а избрать на сей раз в свои заступники не кого нибудь, а самого Спасителя. Когда эпидемия вновь отступила, забрав в том числе и жизнь Тициана - видного представителя венецианской школы живописи, тут же началось строительство церкви Христа Спасителя или, как ее часто называют - "Il Redentore". Над этим проектом поработал великий Андреа Палладио. Правда, в этом случае хотя бы уж мощи Христа Спасителя решили не красть (интересно, где бы они их взяли), а просто доказать свою преданность размерами. Вот и по сей день высится громадина церкви на набережной острова Джудекка. И ее очень хорошо видно над гладью широкого канала хоть с "набережной Неисцелимых" а хоть бы и с пьяцетты Сан Марко.

Однако, если ты встанешь между знаменитыми колоннами Марка и Теодора, то более заметным объектом, чуть правее "Il Redentore", будет еще одна церковь история возведения которой является очередной страничкой летописи борьбы венецианцев с чумой. Кода уж даже и сам "спаситель" не справился и в середине XVII века чума снова пришла в этот многострадальный город, решили возложить надежды на главную "заступницу" всех католиков - святую Марию.

Если уж церковь Христа Спасителя получилась громадиной, то в соборе Святой Марии за здравие (Santa Maria Della Salute) Бальтазаре Лонгена - архитектор этой неслыханной задумки - превзошел все мыслимые и немыслимые пределы. Одних только традиционных свай из хорватской лиственницы в зыбкий островной грунт было вбито около сотни тысяч! И дело даже не в циклопических размерах базилики. Лонгена задумал такой барочный беспредел, что в дальнейшем строители даже и не знали как это все воплотить. В итоге собор строили больше полувека. Лонгена - хитрец, взял себе - да помер, а его задумки пришлось исполнить в точности. Но зато с тех пор "Салюте" как своими размерами, так и своим барочным изяществом может поспорить за первенство с любым другим культовым сооружением города. Да что там говорить - даже с самим Сан Марко! Если бы отчаянный рубака Коллеони жил двумя веками позже, то он несомненно попросил бы себе памятник не перед Сан Марко, а именно перед "Салюте"!
Сегодня это излюбленное место туристов и коренных жителей... Ну, как сказать, коренных... Сюда они приходят признаваться в любви и клясться в вечной верности. Интересно, что ко всем трем упомянутым объектам ежегодно в разные дни отправляется праздничная процессия, чтобы вспомнить об избавлении города от чумы. Причем ради этого даже выстраивают временные мосты через Гранд-канал к "Салюте" и даже через широчайший канал Джудекка, в случае "Иль Реденторе".

Свадьба типичных венецианцев

Но все это не отменяет уже упомянутого ранее факта: все усилия венецианцев полагаться на разношерстных святых не привели ни к чему хорошему. Даже если вдруг и вспоминали изначального Теодора с его крокодилом. В свое время, на заре истории островного города венецианцы так подло променяли его на львиного Марка. Но пришлось вспомнить и о нем, судя по небольшому барельефу, найденному мной где-то тут же, у места душевных исканий Иосифа Бродского.
Чума в итоге была побеждена, но не усилиями выдуманных символов. А вот для романтиков в Венеции так и не найдено пока средства исцеления. Марко Поло - умер, Бродский - умер, вот и мне чего-то нездоровится. А значит надо скорее продолжать поиски. 

Тайна "Золотой головы"

Гора Митридат. Керчь
commons.wikimedia.org, Petar Milošević
by Creative Commons Attribution-Share Alike 3.0

В тщетных попытках исцелиться к каким только средствам не прибегали венецианцы. Териак, конечно, нельзя назвать венецианским изобретением, но... В общем так, было это очень давно. Одно могу сказать точно, еще в прошлом тысячелетии. Тогда проходил я срочную военную службу в городе Керчь, на самом востоке крымского полуострова. Там я и познакомился с легендарной личностью боспорского царя Митридата VI Евпатора. Кроме известного города на западе полуострова его именем названа еще одна геогргафическая единица Крыма - гора Митридат, которая возвышается в самом центре Керчи. Вот, у подножия этой горы я и отбывал свою воинскую повинность. Во времена царя Митридата на ее вершине располагался акрополь древнего Пантикапея, от которого сегодня остались лишь античные развалины. А пока Пантикапей был в своем расцвете Митридат VI, находясь в весьма натянутых отношениях с могущественным Римом, совершенно обоснованно опасался интриг и... отравления. Древний царь не придумал ничего лучше, чем постоянно принимать различные яды в небольших количествах, а сразу за этим и антидоты. И как раз одним из его излюбленных антидотов было специальное зелье, которое из множества компонентов персонально для него готовили отборнейшие жрецы. В итоге эта тактика сыграла с Митридатом злую шутку: когда он решил отравиться сам, чтобы не попасть в руки Гнея Помпея, у него ничего не вышло - привыкший к ядам организм не травился никак.

А ведь раньше где-то здесь могли готовить териак, а теперь
 пьют банальный "шприц-аппероль"

Ну а причем тут Венеция? Дело даже не в том, что Венеция когда-то решительно боролась со своей вечной соперницей, Генуэзской Республикой, за владычество над южным приазовьем. Венецианская Республика так и не получила эти земли. А вот рецепт всемогущего чудо-зелья, которое тогда называли еще "митридациум", все же проник во владычицу Адриатики через палестинских целителей. К определенному времени Венеция фактически взяла в свои руки монополию на производство этого лекарства. Причем весь техпроцесс, как и дальнейшая продажа находилась под строгим контролем государства. Можно вообразить себе, как где-то рядом с уже знакомой нам церковью Сан Джакомо ди Риальто начинается публичное таинство изготовления териака. Расставляют столы, на которые складывают бесчисленные ингредиенты, свезенные, возможно, со всего мира. В лучшие времена в рецепт териака входило до 60 компонентов. Знахари, владевшие всеми тайнами приготовления териака бродили между рабочими постами с важностью языческих жрецов, то и дело давая указания. Все части будущего зелья аккуратно измельчались, перемешивались, соединялись с жидкими частями. Затем следовал долгий процесс настоя, который мог длиться даже и несколько лет. И вот, в конце концов, черные пастилки или баночки микстуры на основе коньячного спирта были готовы найти своих покупателей. И все это происходило публично, на виду у всех, исключительно для того, чтобы никто не усомнился, что этот териак - настоящий, что при его изготовлении не был нарушен никакой технологический процесс. Вот такая средневековая система сертификации фармакологической продукции!

Так вот, во время чумной эпидемии много надежд возлагалось на это чудодейственное снадобье. Никто точно не понимал, как оно действует. Тогда еще не знали таких умных слов, как "плацебо". Тем не менее спрос на такое лекарство был постоянным, хотя позволить себе его могли только очень состоятельные граждане. И снова мы наблюдаем такую интересную иронию: чума пришла в Венецию с востока, перешагнув в том числе и Керченский пролив - териак пришел в Венецию оттуда же.
Так может, действительно, именно в нем - в териаке - и можно найти исцеление? Однако, даже если это и так, время териака давно прошло. Никто больше не колдует над безразмерными ступами, не стучит по их дну пестиком, измельчая майоран, зверобой или иудейский битум. Хотя публицист и путешественник Генри Мортон утверждает, что еще даже в середине ХХ века это снадобье вполне можно было найти в венецианских аптеках. Точнее, речь идет лишь об одной аптеке, которая проработала ни много ни мало - целых 500 лет! Эта аптека ровесница моста Риальто, в двух шагах от которого она и располагается. Опознать ее очень легко по простому символу, украшающему вход в храм фармакологии - золотой голове, да и называется она соответствующе - "Testa d'Oro".

"В те времена путешественник мог не заказать в Венеции свой портрет или не привезти стеклянные изделия из Мурано, но вернуться домой без знаменитого лекарства... об этом и речи быть не могло!", - пишет Мортон в своих путевых заметках. Сам он тоже купил себе териак в аптеке имени Золотой головы. Причем провизор продал ему лекарство с таким невозмутимым видом, будто он попросил настойку валерианы или аскорбиновую кислоту.
Да что там говорить, я сам видел это! Спустившись с моста Риальто я очень быстро отыскал характерную золотую голову - она была на месте и красовалась прямо над входом в заведение. Остановившись у большой стеклянной витрины я заглянул вовнутрь. В полумраке помещения я разглядел аккуратно одетого высокого худощавого человека за длинным прилавком. За его спиной поблескивали множество каких-то пузырьков и баночек. Возле одной из боковых витрин стояла молодая девушка и что-то внимательно рассматривала на ней. Но все внимание провизора было обращено к мужчине в шляпе, который стоял ко мне спиной, отчего я не мог что либо вразумительного сказать о нем. Провизор почтительно слегка наклонил голову, очевидно выслушивая просьбу своего покупателя. Затем я с трудом успел заметить, как он лишь на мгновение приподнял брови, обозначив совсем легкое удивление. Но почти сразу он сдержано кивнул своему собеседнику, отвернулся и довольно скоро извлек из одного шкафчика какую-то тускло поблескивающую металлом баночку. Сказав несколько фраз, при этом постоянно показывая на предмет в своих руках, в конце концов он передал баночку мужчине и вскоре тот повернулся ко мне лицом и направился к выходу. Я сильно смутился, мне было неудобно подглядывать за таким таинством. Вдруг он и вправду покупал может быть последнюю в этой аптеке баночку настойки териака и возможно не хочет, чтобы кто-то был свидетелем этому процессу. Пусть он думает, что это осталось между ним и знахарем за прилавком. Я быстро отвернулся от витрины и сделал вид, что в очередной раз фотографирую мост Риальто. Последнее, что я успел заметить уже боковым зрением, что молодая девушка наконец-то решилась, сняла с витрины какую-то нежно-розовую кофточку и подозвала... Что, кофточку!? Да, надо признать, фантазия у меня бурно работает. Если честно, нет больше 500-летней аптеки "Золотая голова", теперь под сохранившимся символом (спасибо и на том) самый заурядный бутик, коих на этой "мерчерии" тысячи.
Все пропало! И на териак тоже нет больше надежды. Нет и в нем тоже исцеления. Да и на самом деле вот, что я прочитал у Мортона в заключение этой всей истории:

Когда в следующий раз я проходил мимо «Золотой головы», то зашел и сказал аптекарю, что с тех пор, как начал принимать териак, никогда не чувствовал себя лучше. Он важно кивнул, и мы оба прыснули со смеху. «Но есть люди, — сказал он мне, — которые до сих пор верят в териак не меньше, чем во времена Альфреда Великого.

Осторожно, дети!
Не стоит ли попробовать обратиться к более приземленным и банальным вещам и может в них попытаться найти подходящий рецепт? Стоит ли все так усложнять, как это происходило с приготовлением териака? Ну, например, можно обратиться к еде. Конечно, я не о банальном удовлетворении своих физических потребностей, но в то же время и не о ритуальном чревоугодии. Так же я и не сторонник эпикурейства формата "давайте есть и пить, потому что завтра умрём", от чего настоятельно предостерегал Павел христианское собрание в греческом Коринфе. Однако, романтикам желающим узнать Венецию и в широту и в глубину несомненно захочется попробовать что-то из местной кухни. Может здесь он и найдет исцеление своей душе и успокоится в своих исканиях? Может как раз под сладкое урчание переваривающихся креветок в винном соусе, все еще помня их вкус, ранее неисцелимому романтику вдруг придет правильное понимание всех венецианских тайн? Или же, отрезая очередной кусочек fegatto alla veneziana (печень по-венециански) вдруг он разгадает секрет успеха островов затерянных в водах лагуны? Стоит попробовать разобраться в некоторых тонкостях венецианской кухни, чтобы увидеть, так это или иначе.
На протяжении всей истории в благополучную Венецию тянулись люди за длинным рублем... точнее, дукатом. Тот же плут Труффальдино, оставив родной Бергамо рассчитывал покорить венецианскую знать преданностью и находчивостью, устраивая судьбы своих господ. Ну а если человек был профессионалом своего дела, то успех ему был обеспечен. Одним из таких профессионалов был колбасник Бьяджио, который приехал пускай не из Бергамо, но из тосканского местечка Карньо. Венецианцы, руководствуясь своим особым диалектом называли его Бьязио ди Карньо. Надо сказать, что колбасником Бьяджио-Бьязио был очень умелым. От клиентуры не было отбоя. Колбасы в его лавке висели заманчивыми гирляндами, постоянно источая вкруг себя ароматы, против которых трудно было устоять. Была при лавке и небольшая остерия, где можно было отведать различные мясные блюда. Венецианцы прекрасно понимали, что у каждого колбасника есть свой маленький секрет, делающий конкретно его продукцию неповторимой и столь излюбленной постоянными клиентами. Такие секреты хранили свято, поэтому было нормально, что никто никогда не интересовался открыто, как же Бьязио удается держать высокую марку своей продукции. На проверку оказалось, что лучше бы они и не узнали никогда этой тайны.

Вот так вот: поел и концы в воду!

Нет, мясник из Карньо даже не клал в колбасы отраву от тараканов и клопов, как это делал колбасник Йозеф Линек в одной из множества историй, которые бравый солдат Швейк словно тузы из рукава имел наготове на все случаи жизни. Его секрет оказался намного ужаснее. И если Линек, согласно слов Швейка унес свой секрет в могилу, а его клиентура в итоге осталась только довольна, то с Бьязио вышло все наоборот - его секрет унес своего носителя в могилу, да и что-то не наблюдалось удовольствия тех, кто лопал до того мясную продукцию.
Однажды какой-то рыбак в очередной раз обедал в популярной остерии и ему попался в блюде кусочек чего-то неразжевываемого. Этот "деликатес" оказался ни чем иным, как кончиком детского пальца с ногтем. Немедленно поднялся шум, была осмотрена лавка Бьязио и в кладовой были найдены самые страшные улики. Да, дотошливый читатель, если ты хочешь знать, правильно ли ты меня понял, то это так. Как ни страшно это звучит, но именно нежное детское мясцо придавало неповторимый вкус сарделькам и паштетам колбасника Бьязио.
В то время из-за особенностей венецианских законов недостатка в беспризорных и никому не нужных детях в Венеции не было. На это и делал ставку Бьязио - никто его "сырье" искать никогда не будет.
Для начала горе-колбаснику отрубили руки прямо возле его лавки. Затем, привязавши к лошади, потащили через весь город к пьяцетте Сан Марко. Да, именно там, на излюбленном месте расправы с теми, кто впал в немилость к Венеции, Бьязио отрубили голову, затем разрубили еще на несколько частей, так же как он разделывал несчастных детей и выставили все это на обозрение публики. Колбасная-же лавка была снесена до основания и место проклято, так что долго на этом месте никто не решался что либо строить.

Точное место расположения заведения Бьязио так и неизвестно. Однако есть мнение, что это было рядом с церковью San Zan Degola. Здесь, опять же, мы находим такую уже страшноватую венецианскую иронию. Дело в том, что это название, если его перевести с венецианского на итальянский, означает San Giovanni Decollato. А если в свою очередь это перевести на русский, то это расскажет нам о личности Святого Иоанна Обезглавленного. Согласно Евангелиям Иоанна Крестителя обезглавили приблизительно в 31 году н.э. во время празднования дня рождения Ирода Великого. Жизнь Бьязио оборвалась таким же образом, хотя в остальном она совсем не была похожа на жизнь праведного Иоанна. Говорят, что именно отсеченная голова Бьязио изображена на небольшой розетке, которую и сегодня можно найти на стене этой заброшенной церкви. Если это и так, наверное это делалось опять же для назидания. Чтобы мамы, прогуливаясь со своими чадами по кампо Сан Дзан Дегола могли поучать своих отпрысков: "Вот, не будешь слушаться, придет злой синьор Бьязио и сделает из тебя сардельку!" Все логично. Ну нет в Венеции ни милиции, ни бабайки - кем же еще пугать детей?

Riva di Biasio

Но и на этом венецианцы не остановились в увековечивании памяти легендарного кровавого колбасника. Вообще в Венеции вы практически не найдете улиц или площадей, названных в честь людей. Разве что в честь множества святых. Но если не святой, то обязательно разбойник какой-нибудь. Крайне мало композиторов, писателей, политических деятелей... или святой, или разбойник! И Бьязио не стал исключением. Вообще Гранд-канал практически не имеет набережных. Фасады дворцов растут прямо из воды канала. Но одна из крайне немногочисленных набережных как на смех называется Riva di Biasio. Находится она, разумеется прямо по соседству с церковью Сан Дзан Дегола и с тем местом, где предположительно Бьязио творил свои темные дела.
Какой же вывод можно сделать из этой жутковатой истории? Если уж ты решил отведать местных деликатесов, никогда не интересуйся из чего сделано то или иное блюдо. Подали тебе лапшу странного черного цвета, зачем знать, что заправляют эту пасту чернилами каракатицы, кушай без разбора! А если боишься, то лучше не кушай вообще.
С едой в Венеции оказывается ухо надо в остро держать. Такие истории очень настораживают. Тут уж не расслабишься, тут не до романтики! А значит и в гастрономических делах очень много тайн и опасных сложностей. К сожалению и тут не найти исцеления.
После этого я впал в некоторое отчаяние. Мне показалось, что я своими тщетными поисками напрасно отнимаю и свое время и твое, дорогой читатель. Но что-то подсказывало, что стоит попробовать еще пару направлений. Поэтому, прости меня за растянутость. Перефразируя одного известного итальянца, - "Lasciate mi parlare" - дайте мне поговорить! Но уже в следующей части.

Часть 2.4 Венеция. Lasciate mi parlare  >>